?

Log in

No account? Create an account

Гербарий


Три корзины

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *

***
В Богоявленске дождь,
и «Нива» месит грязь по бездорожью,
но наяву добраться можно разве
при помощи тележек и лошадок,
когда во сне – без «Нивы», без оказий.

В Богоявленске ливни,
и ливневые сабли или бивни
линуют весь уездный распорядок.
А наяву – упадок.

В Богоявленске школы и больницы,
и там, где я перехожу границу,
как наяву, хрущевки и трущобы.
Но где та грань легла, понять еще бы,

ведь наяву – никто не объективен,
и вот лукавый вырулил на «Ниве»,
когда уже в Богоявленске грозы.
Но мы едва отходим от наркоза,

от сна ли, обморока, горя, славы,
припоминаем смазанные лица.
И снег летит на высохшие травы,
как будто все, что нам могло явиться.

?2004

* * *
Октябрь открытых дверей

Один раз в год,
когда ещё нет отопления,
и мы цепляемся за крохи тепла –
чаще ставим чайник,
руки греем над паром,
обжигаем горло прогорклым кофе,
заворачиваемся в старую клетчатую шаль,
отменяем занятия в мастерской,
где на лету леденеет кисть, –

один раз в год
наша природа становится зорче
в очках озноба.
Стекленеют стены и комнаты
и мы проникаем сквозь.

Одни раз в год,
когда в домах ещё нет отопления
и наше терпение –
потраченный жухлый лист –
падает к ногам,
(лишь кое-где на грубой холстине ветвей
остаются охра и кадмий жёлтый), –
стены зрения истончаются до свободы.
За опустевшими ветками
разворачивается пространство.
Мы с радостью не узнаём
хорошо забытое старое.

Один раз в год
совпадут ненадолго, на день-другой,
три условия:
не дали тепло
листва опала
всё ждёт снега

Тогда, в середине октября,
мы стоим на пороге зимы.
Мы стоим на границе.
Мы видим невидимый снег
в белых лицах пограничников-почтальонов.
Всё сдвигается. Понеслось.
Краем глаза улавливаем движение:
там и тут зашагали бесшумные,
в тёмно-синей одежде
и красных ботинках.

Можно
всё, что обычно несёшь,
несёшь молча. И забываешь.
И роняешь под ноги жухлым листом.

Синие и красные драконы
лип и яблонь,
праздничные клёны
ждут белений: снега, снега, снега.
Двор лежит всему наперекор.
Даже гаражи и загородки
жаждут просветлений снегопада.
За штриховкой веток – путь короткий:
посмотри – ветвящийся октябрь
двери открывает, и – с порога:
спите, спите, спите. Присыпайтесь!
Кутаясь в простуженное время,
холода колючее пальто.

Вот он.
Грубую кисть в серебрянку –
на уличный холст.
Несколько раз туда – сюда.
Это ветки.
Листья налипли кое-где.
Старой афишей, мятой фольгой
содрать с воздуха занавес.
Ну хоть проскрести немного.
Вот он – октябрь открытых дверей –
в тонких местах прохудилось привычное.
В непрокрашенных дырах
видим:

Белые молчат.
Белые медлительны.
Белые, как всегда, Там,
на холме.
За белым столом.
Кто-то в кресле-качалке,
под клетчатым пледом.
С трубкой. С книгой.
Кто-то разливает чай
по фарфоровым чашкам.
Один, как всегда, в тени.
в черном.
Кто-то принёс яблоки и виноград.
И мы рады.
На пол, к ногам, падает нож.
На скатерть просыпается сахар.
Пролетает сорока.

Один раз в год
мы выходим в открытый октябрь.
Множество арок на перекрёстке.
Колокольчик под каждой аркой.
Какую выбрать?
Где холм?
Где комната и стол с чаем?
Где кресло-качалка и клетчатый плед?
Где чердак?

Да вот –
в тесной кухне хрущёвки,
над синим пламенем плиты,
в голых ветках окна.
Тут как тут.
Белый кот у ног.


23 октября - 11 ноября 2013
* * *
* * *
* * *
***

В Запорожье проснёшься – пассажиры плацкарта спят.
Не открыты ларьки «мороженое», но уже продают виноград.
С верхней полки, за часы принимая браслет:
сколько времени? – спросят спросонья, а времени нет.


Дрогнет свет на столе и на полке, и в этот момент
виноградной иголкой кольнёт ускользающий след
станционного утра – сто лет заполняя вперёд
виноградной прохладой с платформы. И поезд пойдёт.


Он пойдёт не спеша, осторожно (сто лет впереди),
виноградной иголкой покачиваясь в груди.
Медно-рыжие всхолмья откроет за окнами Крым,
ожерелье вагонов нанижет на нитку жары.


И тебя же на нитку нанижет куриным божком,
поведёт побережьем, по вогнутой нише пешком.
Проходи, где готовит Анзор ежедневный шашлык,
где тебе ювелир в серебре подарил сердолик.


В сумку брось акварель – и забудешь о ней, как всегда,
выпивая коктейль – где и воздух, и кровь, и вода –
что миндаль золотой. Розовеет мускат Карадаг.
И седой Карадаг неизменно берёт карандаш.


Коли удочку пристальных дум далеко-далеко
он закинет легко в перламутровое молоко –
на ладони уловом и дом, и Кучук-Янышар
(на вершине, над галькой шиповника ветки шуршат).


Кисть руки винограда – кисть беличья. Акварелист
выливает на белый зернистый светящийся лист
все, что видит вокруг, сообщая бумаге морской
акварельную рябь киммерийской своей мастерской.


Проплывай Киммерию на вылет, ныряй с головой –
это цвет проливается в цвет акварелью живой.
И поэтому ты не художник, ты только стаффаж –
в Коктебельский босою стопою ступая пейзаж.


А вернёшься на север в своей центробежной строфе –
очевидное тянется время, как серый трофей.
День сбивается с ног, завершается год-фаталист.
Выжимается горькое слово на бежевый лист.


Ставишь чайник заварочный на можжевеловый срез –
колыбельные птицы : ту-туу-ту – запели не здесь.
В сердцевине июля кольнёт и заноет – смотри:
прошивается жизнь виноградной иголкой внутри.

22 июля 14
* * *
* * *

***
Картинка перед глазами:
лаковая поверхность альбома.
Дома прохладно. Листаю.
Задумчиво, медленно проверяю страницу на вес.
Зима. Лица за стёклами розовощёки.
Повадка и поступь слегка неуклюжи, уклончивы, угловаты.
Собака за скобкой, без поводка.
Длится полёт сороки.
Не укладывается в голове, строке,
перелетает за край репродукции и за гранью чего-то ещё
проникает в поры. За шторами
кто-то угадывает с полужеста-полусюжета
пейзаж со стаффажем. А по эту сторону –
ночную сорочку, крахмальные простыни, спальные перекрёстки
снежные перекаты. Мягко стелет. Ставит
в стилистику текста мистику факта. С этого места
подробнее: за столбцами проспектов
мелким шрифтом набранный двор, в котором
проступает аквариум спальни. Абзацный отступ.
Кто-то приглядывает за нами с братом
чтобы не плакали.
Колыбельная – белая как понедельник,
чистая, словно полы в детской. Подоконник,
в стеклянной сфере сухой букет –
карликовые стволы лип.
Из-под стопы ребёнка, во дворе,
выпадает в невидимый слой параллельное время,
похрустывая и мерцая, то растягиваясь, то сжимаясь
до расстёгнутой пуговицы воротника, до дворника
до старика, с треснувшей на морозе губой.

2009

* * *
* * *
***
Дождь вперемешку со снегом. 
Соломенной белкою шелест по крышам-плащам пробежит,
по веткам и гнёздам, по лествицам зданий, живых,
но сонных, по лиственничным пролётам, иголкам,
что ворсом пшеничным уместны в побелке ковра.
Посмотришь в окошко – а Эндрью Уайет, с утра
гоняющий мячик двора, – подрастающий мальчик,
устав, притулился в изданиях старых ржаных.
И пропасть ложится в обложки проёмов дверных.
И холодно Холдену – всё же крупа рикошетом с плаща.
А белка-племянник насущные гнёзда смещает
в своё решето, где уместен и снега обзор, от чая до чая.
Но Холден-племянник – фиал, где находится нить
событий: вот ветхое дерево ближе к финалу полить,
а если на съёмочной площади будет пожар,
неважно, что камера дура и нужен повтор –
игрушки, подушку, зелёнку сгрести и бежать
во двор, где Уайет катает сырым сухостоем-холстом
кристинин простор. Пуская в пустое
пространство сквозь тёрку, как сыр,
предместия Вятки  –  простое сырьё на соломенный мир.
А дождь вперемешку со снегом выстраивает павильон,
в котором на периферии увяз почтальон,
потом Александр, по дороге к Марии.

2005
* * *
* * *
***

В августе будь как дома.
В прихожей ноги вытри о тканый коврик.
Накажи коту, погрозив пальцем:
вытирай полосатые лапы,
заходя со двора в август.
Брось небрежно одежду прогулочную на стуле.
Там следы июля ещё остались,
но сойдут при первой же стирке.
А ты
с дальней полки достанешь
свой старый домашний август –
серо-синей мятой рубахой
(размера на два просторнее, чем тебе надо),
песчаным вельветом брюк, потёртых в коленях.
Теперь осталось
закутаться в плед небольшой простуды.
Это август – лёгкий гипноз озноба.
Вот его межрёберные прострелы.
Сладко-сладко насквозь пролетают пули.
Заходи в сквозные тоннели, август,
будь как дома, – в прихожей оставишь обувь.
На кровать – с ногами, возможно, с книгой
«четырнадцать», с бледным яблоком,
принесённым бабушкой Антониной
Евдокимовной – августов тому двадцать…
В яблоке будь как дома.
Разведи на плите огонь, согрей чайник,
брось пахучие листья
в заварочный свой стеклянный.
На облупленный кухонный подоконник
в том году поставь, где и стены лечат.
Потечёт вертикальное время –
заходи в его лифт, – располагайся,
на любом этаже всё тот же август.
Приходи в себя. Будь как дома.

10. 10. 13.
* * *
***
…внизу, у липовых подножий,
тебе заметен кубик дома.
И вглядываясь через крышу,
ты слышишь, как младенец дышит,
и, лежа в позе эмбриона,
предчувствуешь мороз по коже.

Предчувствуя весь мир открытым.
Земли лоскутной покрывало,
сворачиваясь узелочком,
в твоём глазу метнулось точкой
и сфокусировалось малым.
Ты у окна, тебя избыток

тепла приводит в изумленье.
И глаз ложится по порядку
по краю старого буфета,
на сетку вязанной салфетки,
на дымковскую на лошадку,
сквозь подоконные растенья

ты видишь детскую кроватку.
И платье каждого предмета
тобой надето без усилий.
Одной щекою в холод синий
впадая в небо или в Лету, –
к настольной лампе и тетрадке

другой щекою прислониться.
На створке форточки качаясь,
ты чётче знаешь по ночам:
вот мы затепливаем чайник,
вот зябко крыльям и плечам,
вот сквозь тебя течёт граница.

2005 – 19. 07. 2013
* * *
* * *
***
Иду и не помню, куда, что не страшно.
А помню иное, что просится в руки, –
Две мысли со мною – о главном и важном:
Одна – о ребёнке, другая – о звуке.

Одна – о ребёнке, теребит и скачет.
Одна – молоко и вблизи, и в разлуке.
Одна – впереди ускользающий мячик.
Одна – о ребёнке, другая – о звуке.

Другая – внутри нарастание гула.
Другая – слияние «глухо» и «звонко».
Другая – в строфу переплавка прогулок.
Другая – о звуке, одна – о ребёнке.

Одна – убегает спросонья босая.
Одна – не уснёт, если режутся зубки.
Одна – называет меня «мама Сяня».
Одна – о ребёнке, другая – о звуке.

Другая – вскипанье синкоп и легато.
Другая – на слух проверяет, где тонко.
Другая – до слова дошла, как до брата.
Другая – о звуке, одна – о ребёнке.

Две мысли, две птица мне всё заслоняют.
Две мысли мне всё проясняют в округе.
Две мысли, бок о бок, спасают меня:
Одна – о ребёнке, другая – о звуке.

5 июля 2013 г.
 
* * *
***
Памяти Влада Клёна

Идёшь тротуаром
под клёнами
вялыми или зелёными.
Словно бы паром
под утро туман распылён.

В лад клёнам
киваешь, услышав их шелест.
Читаешь буквально древесное имя.
Стволы запелёнуты в лиственный трепет
и топот насмешливых капель.

В лад клёнам
вливаешься в ливневый лепет.
Покрепче в просторный матерчатый плащ
запахнись – под мокрой полой
Коктебель раскалённый.

В лад клёнам
плыви (отлегло), захлебнувшись волной
(отлегло – накатило).
Нашаришь в кармане обкатанный камень
и пляжную сушку (вязанки хватило на всех).
И чей-нибудь смех.

В лад клёнам,
платанам и пепельным склонам
гранёная графика: Крым, акварель, виноград.
По улицам Вятки и дальше плыви
невпопад географии, клёнам в лад.

В ла-дони
мой сад раскрывается книгой утрат.
В стволах проступает фонарной фонетики ряд.
Горят золотые светильники.
И говорят
ветвистые однофамильцы,

брат Клён…

Сентябрь 2010 – 19 июня 2013
* * *
* * *

Previous